О свободе слова при застое и перестройке

Из цикла Цена свободы

Не стану скрывать, что лично я очень плохо отношусь к М. С. Горбачеву. Понимаю, что это может сделать мое мнение излишне субъективным, тем не менее, считаю себя вправе его высказать, поскольку был непосредственным участником и, как штатный журналист, видел ситуацию изнутри на излете брежневского застоя, а также на старте и в развитии горбачевской перестройки.

Я начал работать в штате «Комсомольца Кубани» с сентября 1982 г., за два с небольшим месяца до смерти Брежнева и за два с половиной года до старта горбачевской перестройки. Ю. В. Андропов и К. У. Черненко за свои чрезвычайно короткие отрезки правления, фактически, только успели перетасовать колоду высшей партийной и хозяйственной номенклатуры, но до идеологической составляющей руки у них не успели дойти. В самостоятельный бизнес я ушел с середины августа 1988 г., отработав последний год в агропромышленном отделе «Ставропольской правды».

Передел собственности, развал экономики и раздел империи на куски, проходил под прикрытием лозунгов, одним из которых была «свобода слова». Действительно, на страницы газет выплеснулись ранее закрытые темы о патриотизме и благородстве белогвардейцев, о «красном» терроре и убийстве большевиками царской семьи, о либерально-демократических ценностях западного образа жизни и о благотворном влиянии рыночной экономики на судьбы простых людей. Большинство читало такие материалы взахлеб и с восторгом - «наконец-то прорвалась правда!». Понадобилось много времени, чтобы понять: подача этой информации нередко была ангажирована и отредактирована фондами типа Сороса и то, что тогда казалось правдой, на деле оказалось полуправдой. Но тогда эйфорию от хлынувшей информации раздувало её полное отсутствие в предыдущие десятилетия или подача только отрицательных сторон в СМИ времен застоя. Например, из четырех полос ежедневных новостных газет, третья полоса отводилась для освещения зарубежной жизни. При этом тексты и снимки мы брали только по каналам Агентства печати «Новости» (АПН). А там о странах соцлагеря говорили исключительно хорошее, а о капиталистических - только плохое.

Если тот прорыв информации называть свободой слова, его заслуживает и хрущевское разоблачение культа личности Сталина, под которым Никита Сергеевич попытался похоронить и заслуги вождя. Но хрущевская оттепель и горбачевская перестройка, как и другие, сколько-нибудь существенные изменения государственной политики всего лишь меняли список тем для СМИ. При этом, новые темы всегда призваны были укрепить авторитет новой власти, а для этого расшатывали авторитет власти предыдущей.

В моем представлении   ценность свободы слова для СМИ не в том, чтобы в угоду власти расширять свою тематику. И не в том, чтобы предоставлять слово для высказывания любого мнения, не противоречащего интересам власти, поскольку на такую трибуну чаще других стремятся забраться те, чье мнение не нужно окружающим. СМИ будет полезным обществу, если сумеет делать его граждан умней, честней, справедливей. И, поскольку гласность всегда была одним из самых эффективных способов борьбы, будет защищать интересы и права людей.

Если рассматривать свободу слова в СМИ с такой позиции, то лично я не видел тогда и не вижу сейчас принципиальной разницы между временами брежневкого застоя и горбачевской перестройки.

Да, при официальной власти КПСС существовала и официальная цензура. В печатных СМИ регионального уровня последним давал «добро» на сдачу газеты в печать специальный сотрудник КГБ. В нашей редакции его кабинет находился рядом с помещением, где работали дежурный и «свежая голова» «Комсомольца Кубани». На моей памяти не было случаев, чтобы цензор требовал снять уже сверстанный материал. Но, если мы предполагали, что у него могут возникнуть вопросы, старались урегулировать их еще до верстки. Иногда приходилось их основательно править. Цензурных ограничений было много, но все они стояли на страже политического строя, военной и государственной тайны.

Говоря о свободе слова в застойные времена, нельзя обойти вниманием обязательное присутствие на страницах газет публикаций, противопоставляющих преимущества «развитого» социализма «загнивающему» капитализму и одобряющих внутреннюю и внешнюю политику КПСС. Делалось это всегда неуклюже и, скорей, вызывало обратный эффект. Впрочем, такие пропагандистские тексты мало кто читал. Перестройка эту обязаловку отменила. Но на месте, освободившемся от   пропагандистских материалов стали публиковать гороскопы, сплетни о «звездах» и прочую чушь, не имеющую ничего общего с социальной пользой. То есть и в этом отношении «ветер перемен» принес мало пользы.

В профессиональной журналистской среде знают, что обычно наиболее жесткий цензор находится не за пределами редакции и даже не во главе конкретного коллектива, а в самом журналисте. Но если редактор готов принять ответственность на себя, то для журналиста хоть при застое, хоть при перестройке открывалась возможность для свободы слова.

Формально «Комсомолец Кубани» считался органом крайкома ВЛКСМ. И, вроде как, должен был подчиняться его решениям. Но в нашей газете, никто и не думал этого делать. Оба редактора, под руководством которых я работал (сначала Виктор Александрович Ламейкин, а затем - Светлана Евгеньевна Шипунова) не отрицали руководящей и направляющей роли крайкома, но крайкома не ВЛКСМ, а КПСС.

При этом, и с крайкомом партии они спорили. Во всяком случае, Виктор Александрович. Никогда не забуду выволочку, которую ему пытались учинить в кабинете второго секретаря крайкома КПСС, за публикацию моей статьи о притеснении докеров-механизаторов новороссийского морского торгового порта. В высоком кабинете мы были втроем. Шеф моего шефа с разными формулировками высказывал мысль о том, что нельзя умалять авторитет солидной организации, партком которой напрямую подчиняется ЦК партии. А Виктор Александрович всякий раз парировал, что ведь автор написал правду (насчет правды, там, действительно, комар носа подточить бы не смог - я все тщательно подтвердил документами в виде сделанных мной фотокопий и диктофонных записей). Когда мы вышли из крайкома, Ламейкин уточнил сколько мне лет. Мне тогда было 24 года. Он сказал, что, для моего возраста,   опыт диалога, свидетелем которого я стал, весьма полезен. А ему самому - уже вреден, поскольку не прибавляет, а убавляет здоровья.

Рассказываю об этом, чтобы стало понятно. У нас с Андреем Кабанниковым, при работе в отделе комсомольской жизни КК была возможность говорить довольно много правды. Но не о самом высоком, т. е. о партийном начальстве, а о том, что было, скажем так, на вторых ролях. Именно к этой категории и относился комсомол.

О нем можно было писать почти все, что думаешь. И мы писали, а все нормальные читатели понимали, что рассказываем о пороках всего общества. Ведь комсомол плоть от плоти его порождение, та самая капля, в которой отражаются все его недостатки, включая бюрократизм, цинизм, лицемерие.

Конечно, настоящей свободой слова для СМИ была бы возможность критики неправомерных или ошибочных шагов не второстепенных организаций и не предыдущей, а действующей власти.   Когда дело касалось ее сколько-нибудь высокого уровня, такая критика на корню пресекалось ею как при застое, так и при перестройке. В этом отношении тоже ничего не поменялось.

Собственно и конкретные лица новой власти пришли из старой власти. Они поменяли партбилеты и таблички на кабинетах, но методы работы оставили прежними и при переходе рычагов управления из рук не выпускали. (Об этом в публикации КК+ "Почему рухнул СССР? О силе власти при перестройке».)

Сергей ТОНИН.

Август 2026 г.